Мифы о России и дух нации (3.1)  [04июл04] А. Горянин

ГЛАВА III.
СМЕРДЯКОВЩИНА ИЛИ КЕССОННАЯ БОЛЕЗНЬ СВОБОДЫ?
ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД

3.1. ПОРАЖЕНЧЕСТВО СПЕРВА ОБРАЩАЕТСЯ В ПРОШЛОЕ

В августе 1996 наш президент объявил, что России нужна национальная идея, чем вызвал бурную полемику. Одни стали пространно уверять, что идея не нужна и скорее даже вредна, другие гневно настаивали, что необходима (но выдвигать свои предложения воздерживались). Мало кто обошел вниманием "национальные идеи" старца Филофея и графа Уварова. По-моему, никто не вспомнил уже упоминавшуюся выше "Святую Русь" - наш единственный не надуманный, истинно народный идеал, т.е. как раз национальную идею. Не цитировались, кажется, и вполне достаточные, на мой взгляд (как говорят математики, необходимые и достаточные), пушкинские слова: "Два чувства дивно близки нам -/ В них обретает сердце пищу:/ Любовь к родному пепелищу,/ Любовь к отеческим гробам./ На них основано от века/ По воле Бога самого/ Самостоянье человека -/ Залог величия его".

Перекладываю на язык прозы: лишь тот, кто "дивно" (в старину еще говорили: по Божьему наущению - то есть сердцем, а не по расчету) любит свое отечество и хранит благодарную память о предках, является личностью и способен на величие. Что есть национальная идея? Едва ли ею может быть лозунг (кем-то сочиненный) на полотнище, натянутом поперек улицы. Национальная идея - это скорее мысль, общая и дорогая для самых разных личностей, образующих нацию. Они могут различаться во многом и даже во всем, но не в этой мысли. Так вот, разве пушкинские слова не есть готовая программная установка для каждого из нас - а стало быть и для всех вместе?

Но приведенные пушкинские слова в дискуссии, кажется, не прозвучали. Зато не было недостатка в надрывных благоглупостях и жалком лепете вроде: "Россия - это Голгофа", а также прелестных по наивности прогнозах - процитирую один: "В стране с запозданием на 200 лет по европейским меркам пойдут процессы - экономические, политические, классовые, - описанные Марксом в "Капитале"" (д-р В.Шевченко, Независимая газета, 28.1.97). Появлялись, конечно, и основательные, крепко аргументированные статьи, но все же наиболее ценным во всем этом было то, что в подтверждение своих доводов почти каждый автор излагал свое понимание России и нынешнего этапа ее истории.

По итогам дискуссии Управление делами Президента РФ выпустило в конце 1997 сборник "Россия в поисках идеи. Анализ прессы" (отв. редактор Г.Сатаров, редактор и составитель А.Рубцов), включивший свыше 200 цитат - от фразы до целой статьи - из упомянутой дискуссии. Не уверен, что это приблизило выявление национальной идеи, зато хорошо высветило, как видит Россию наш пишущий люд. Некоторые тексты вызывали вопрос, зачем их авторы вообще взялись за перо: ведь с их же слов выходило, что спасти нас не может уже ничто, менее всего газетная статья. "Какое, простите, к чертовой матери, обустройство в загаженном, с хлюпающей зловонной жижей под ногами, насквозь провонялом доме!" - восклицал в "Русской мысли" (6.11.96) А.Курчаткин, видимо, ошибшийся дверью. Кто-то пользовался случаем, чтобы уверить, будто Россия переживает новое Смутное время. При коммунизме было не смутное, а нынче смутное. Н.Есаулов (Российская газета, 31.10.96) даже делал наводящее историческое открытие: "В Смутное время Россию спасла вера в соборность".

Вообще знакомых мифов, включая уже обсуждавшиеся в настоящей книге, я встретил немало. П.Сидаренко (Российская газета, 5.12.96) называет Россию "громадной средневековой империей", Л.Жегалов (Российская газета, 16.1.97) настаивает, что "бесправие всегда было печальным уделом российского гражданина". Одни участники дискуссии не в силах употребить существительное "Россия" без прилагательного "многострадальная" (А.Фирсанов, Российская газета, 5.12.96, В.Толстой, Независимая газета, 24.12.96 и др.), другим милее определение "истерзанная"34. До пародийного пафоса доходит пишущий вполне серьезно Е.Сагаловский: "Широким народным массам нашей многострадальной страны во все времена вообще было не до идей, если не считать, конечно, простой, как правда жизни, идеи физического выживания"; этим массам присуща "многовековая традиция не доверять ненавистной власти, беспредельно жестокой по отношению к собственному народу" (Независимая газета, 19.11.96).

Разумеется, не осталась забыта и тема любви к кнуту, как же без нее. В сборнике цитируются "Московские новости" (15.10.96), порадовавшие читателей статьей уже известного нам А.Грачева "Не такая, как другие?" Эта штука посильнее "Фауста" Гете. Даже трудно сказать, в чем автор блистает ярче - в географии или истории. "Казалось, сам Бог испытывает эту нацию, и без того как бы сосланную на поселение в один из самых суровых медвежьих углов земного шара (барон де Кюстин вообще считал, что "Сибирь начинается от Вислы"), ниспосылая ей, наряду со стихийными бедствиями [какими? - А.Г.], непрестанными [! - А.Г.] иноземными вторжениями и междоусобными войнами [что имеется в виду? - А.Г.], наиболее жестоких правителей". Если бы речь шла о жестокости Ленина-Сталина, кто бы спорил? Но нет, речь о царях и князьях минувших веков, сущих агнцах по сравнению со своими европейскими коллегами.

А.Грачев утверждает далее, что Александр II, Царь-Освободитель, будто бы не заслужил в России "признательности современников и благодарности потомков", зато "в Пантеон национальной славы общественное мнение и народная молва" поместила, де, Ивана Грозного. Странно. И Александр заслужил, и Ивана не поместила. Иван Грозный, хоть и умертвил куда меньше людей, чем его современница Елизавета Тюдор (казнившая, по подсчетам английского историка У.Коббета, за один год больше народу, чем католическая инквизиция за три века35), хоть и каялся затем в этом прилюдно и келейно (европейские монархи такой привычки сроду не имели) и заказывал "Синодики" убиенных, народным сознанием все равно был навек отринут как окаянный царь, и даже на памятнике Тысячелетию России в Новгороде, среди более чем ста фигур, включая какого-нибудь Кейстута, места ему не нашлось. (И это при том, что Иван Грозный - кроткое дитя рядом с Людовиком XI, Генрихом VIII Английским, Филиппом II Испанским, герцогом Альбой, Чезаре Борджиа, Екатериной Медичи, Карлом Злым, Марией Кровавой, лордом-протектором Кромвелем и массой других симпатичных европейских персонажей.)

Скажут: появление подобных статей просто подтверждает тот факт, что у нас свобода слова. Ну, а предложи я "Московским новостям" заметку с утверждением, что Ленин умер пяти лет от кори и никаких большевиков не было, напечатают ли ее на том основании, что у нас свобода слова или все же отклонят как нелепицу? Процитированный текст не был отклонен, как нелепица, видимо потому, что вполне отвечал сложившемуся собирательному образу России, некоему, как говорят нынче, консенсусу, негласно достигнутому относительно нее.

Безнадежные оценки России, высказанные при обсуждении национальной идеи, хоть и опираются (якобы) на нашу историю, метят, разумеется, в нынешний день. К счастью, в сборнике "Россия в поисках идеи" нашлась и меткая оценка подобного сумеречного творчества: "Сегодня России навязывается идеология широко известного содержания: "Остров невезения в океане есть"" (Независимая газета, 27.12.96). По-моему, лучше не скажешь. Совсем не удивительно, что эти в высшей степени здравые слова принадлежат не почтенному публицисту советского разлива и вообще не профессиональному автору, а "новому русскому", президенту концерна "Авиатика" Игорю Пьянкову, совсем еще молодому человеку.

Откуда же берется это странное понятие об острове невезения, это, по сути, пораженчество - формально обращенное в прошлое, но подразумевающее и настоящее, и будущее? Пораженчество проникло даже в среду, вроде бы сделавшую патриотизм своим знаменем. Беру с прилавка новое глянцевое издание, читаю: "Наш дом. Журнал для тех, кто все еще любит Россию". Как вам нравится это "все еще"?!36

Повторю еще раз: сами того порой не ведая, некоторые наши авторы в качестве общеизвестных истин доверчиво и некритически повторяют домыслы, рожденные когда-то чужим недоброжелательством, обидой, завистью, а более всего страхом. Они вновь и вновь воспроизводят тот образ России, который создавался при деятельном участии ненавидевших ее людей. Одним из таких людей был разжалованный А.Грачевым в бароны (и поделом!) маркиз де Кюстин, тоже крупный географ.

А почему повторяют, почему воспроизводят? Почему так пламенно (и порой искренне) уверяют, что в России всегда всё было - и остается - самым ужасным, самым жестоким, самым несчастным, самым бедным? Среди прочего, здесь срабатывает невольный эффект обратного проецирования: 75 советских лет - воистину ужасных - отбрасывают тень на наше более далекое прошлое. Но главная причина все же в том, от чего предостерегал Юрий Крижанич. А предостерегал он нас - ровно треть тысячелетия назад! - от "чужебесия". Знавший Европу не понаслышке Крижанич писал: "Не подобает нам [т.е. русским] самим о себе злословить, а, напротив, следует внимательно разобрать, что о нас иные народы говорят, [ибо они] далеко превосходят нас в жестокости, в лживости, в ересях и во всяких пороках и сквернах, и в нашем народе никогда не видали таких насилий, обманов, хитростей, клятвопреступлений, распущенности и излишеств, какие присущи этим народам" (Ю.Крижанич. "Политика", М., 1965).

С тех пор утекло много воды, сильно изменились все народы. Времена Алексея Михайловича, Казановы, Крымской войны давно скрыты множеством поворотов той петлистой дороги, что зовется Историей. Невозвратно, увы, удалилась и та страна, о которой Бунин писал в "Окаянных днях": "Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, - всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...". И все же изредка - о, совсем изредка! - нам, пишущим людям, стоит вспоминать совет мудрого хорватского отца-доминиканца.

Очень бы не хотелось, чтобы в данной книге было усмотрено нечто "антизападное". Напротив, я, по мере сил, воюю в печати с нашими невротическими конспирологами, энергично идущими по ложному следу западного заговора против России37. Все упреки в патрофобии, высокомерной словесной небрежности, культивировании антироссийских штампов я адресую здесь "своим" (как ни мало мне хочется употреблять в данном случае это почти ласковое притяжательное местоимение). Зарубежные авторы зачастую лишь воспроизводят ту чернуху, что вычитывают в нашей печати. Кто их упрекнет? "Вы же сами это про себя пишете", - я не раз слышал подобный ответ.

В число "своих" приходится включать, помимо журналистов, еще и грантополучателей - новый подвид человека пишущего. Обладая исключительным нюхом, они в своих научных изысканиях чаще всего приходят именно к тем выводам, которые (скажем помягче) не окажутся неожиданными для зарубежного фонда, раздающего гранты.

Во многом благодаря этим самым "своим" за пределами России "идет активное распространение антирусских и антироссийских слухов и небылиц, культивирование антирусских настроений,... откровенной русофобии" ("Независимая газета", приложение "НГ-сценарии" № 6, июнь 1998)38. Мифы в который раз устремляются по привычному кругу.

 

3.2. ЧТО ГОВОРИТ ЧУЖОЙ ОПЫТ?

Не знаю, приглядываются ли наши россиеведы, авторы учебников и иных сводных трудов по истории России к зарубежному опыту. Судя по их текстам, нет. Полистаем слывущий образцовым ("standard") обширный труд одного из самых известных в нашем веке английских историков Дж.Тревельяна "Социальная история Англии". Эта книга из тех, что всегда имеются в наличии ("in print") в виде удешевленного издания в мягкой обложке. Только не сочтите, что речь идет о какой-нибудь пропагандистской дешевке - нет, это в высшей мере эрудированное и почтенное исследование.

Тревельян освещает около шести веков британской истории - от середины XIV века и до 1901 года - года смерти королевы Виктории. Нам будет любопытно узнать, что о восстании Уота Тайлера автор рассказывает всего на двух страницах и скорее как о некоем курьезном эпизоде. Восстание, по нашим меркам, конечно, не ахти, длилось всего месяц; это не Разин, не Болотников, не Булавин, не Пугачев. С другой стороны, сам факт крупнейшего (все-таки!) в Европе XIV века восстания крестьян, их четкие требования (отмена крепостного права и барщины, возврат отнятых общинных земель), повод восстания (утроение подати), то, что крестьяне захватили Лондон, овладели неприступной королевской крепостью Тауэр, убили архиепископа Кентерберийского - все это требовало бы (кажется нам, воспитанным на иных образцах) чуть больше места.

Тревельян очень сглаженно и в самых общих словах говорит о крайне важной примете времени, взятого им за отправную точку - потому, возможно, что это не самое радостное среди британских исторических воспоминаний. Дело в том, что в середине XIV века еще был далек от завершения занявший свыше трети тысячелетия период господства в Англии языка завоевателей-норманнов. Как пишет биограф создателя английского литературного языка Джеффри Чосера (собственно Жеффруа Шосье), "двор и знать говорили по-французски не только в своей среде, но и в парламенте и даже с народом - французским языком указов..." А в это время деревня - "глухо-враждебная... полудикая, темная вотчина [норманнских] разбойничьих баронов", сидевших "на страже своей добычи в неприступных замках", с трудом изъяснялась с городом "на многочисленных саксонских и кельтских диалектах"39.

Почти на тысяче страниц книги нет ни слова о чартистском движении - многолетних волнениях английских рабочих в прошлом веке. И это в книге по социальной истории! Вы не узнаете у Тревельяна и об участи крестьян, сгонявшихся помещиками с земли, когда разводить овец делалось выгоднее, чем сеять рожь. И о том, что число прегрешений, каравшихся виселицей, вплоть до начала XIX века превышало в Британии сотню (к этому мы еще вернемся).

Скажу проще: вы не встретите у Тревельяна ничего, что бросало бы слишком явную тень на социальные отношения в его стране в каком бы то ни было веке. И не только у него. В том же духе писал его родной дед, знаменитый в Англии историк Томас Маколей, так писали все "большие" английские историки.

Их авторский прием строится на контрасте масштабов: мелко- или среднемасштабное изложение событий перемежается множеством крупномасштабных, всегда ярких, интересных иллюстраций (это могут быть отрывки из воспоминаний или обличительных памфлетов, характеристики, которые время сделало нелепыми или, наоборот, подтвердило, официальные и деловые бумаги, забавные своей архаикой письма, газетные тексты и объявления, описания одежды, домашнего быта, меню кушаний, деньги и цены, списки вещей и т.д.). Все это создает впечатление крайней исторической детальности, но такое впечатление обманчиво. Общий, генеральный масштаб изложения обычно таков, что формально позволяет почти с чистой совестью опускать мрачные стороны жизни, особенно простых людей. Казнь Томаса Мора, Карла I, Марии Стюарт, Анны Болейн, Кэтрин Говард, Джейн Грей? О да, эти (и другие) декапитации будут описано очень подробно. Мощь изложения заставит вас вспомнить Шекспира. Зверства "железнобоких" и истребление в середине XVII века 5/6 населения Ирландии? Об этом будет сказано вскользь и с пометой, что ирландские историки "несомненно преувеличивают" число жертв40.

Есть ли это приукрашивание и подделка истории? Все зависит от точки зрения. В Англии книги по истории всегда читались наравне с беллетристикой, историки придавали большое значение эмоциональному воздействию своих книг на читателей. Много внимания уделялось форме и занимательности, ярким портретам, а главное - воспитательной роли повествования. Не случайно тот же Тревельян в своих книгах повторяет и настаивает, что у Англии "счастливая история". Если скажут, что английская "счастливая история" есть итог миллионов несчастных английских (в первую очередь) судеб, это будет не опровержение слов Тревельяна, а их развитие и разъяснение. В своей книге "Муза Клио" Тревельян говорит, что история - это искусство, чье единственное назначение - "воспитывать умы людей", а в "Автобиографии" уже полностью отождествляет историю и художественную литературу. Близких взглядов держался и Уинстон Черчилль, оставивший, как известно, ряд исторических трудов.

Самое интересное, что они совершенно правы, именно так и надо писать историю. Да, в узкоспециальных журналах и "Анналах" английских университетов и исторических обществ вы найдете детальные исследования и по щекотливым вопросам: о жизни в работных домах тюремного типа во времена Диккенса, об антисанитарии в старом Лондоне, а может быть даже, если хорошо поищете - и о том, как английские офицеры, привыкшие охотиться на лис, за неимением таковых охотились в Тасмании на аборигенов, и не заметили, как убили всех до единого.

Правда, то, что сегодняшняя политкорректность воспринимает с ужасом, всего век с четвертью назад еще никого особенно не отвращало. Еще один классик английской "истории для читателей" Джон Ричард Грин, которого русская энциклопедия хвалила за то, что в своей "Истории английского народа" он нарисовал "яркую и красивую" картину41 этой самой истории (слово "красивая" крайне точно отражает суть дела и приложимо, помимо Грина, к длинному ряду европейских сладостных историков), в 1874 году еще спокойно цитировал отчет Кромвеля английскому парламенту о проделанной работе в Ирландии: "Я приказал своим солдатам убивать их всех... В самой церкви было перебито около тысячи человек. Я полагаю, что всем монахам, кроме двух, были разбиты головы..."42.

Уже в ХХ веке в широкие исторические полотна подобные вещи попадать перестали. И очень хорошо - не надо смущать души читателей, дети за отцов не ответчики. Новые поколения англичан на такое неспособны, вот что главное. Малоизвестный французский король Карл Х (занимал трон в 1824-30) говаривал, что история настолько кишит дурными людьми и дурными примерами, что изучение ее опасно для юношества. Настоящее изучение, может быть. Но чтение героизированной, красивой (по Дж.Р.Грину) истории юношеству весьма показано. И тут мы переводим взгляд на Россию. Где русская разновидность героизированной, красивой истории?

Ее отсутствие тем более странно, что у нашего отечества достаточно благополучная судьба. В ней случались, конечно, и тяжелые полосы, но какой народ избежал их? Зато Русь-Россия знала поразительно долгие, по мировым меркам, периоды спокойствия и стабильности. Ничто не предвещало двенадцать веков назад, что малочисленный юный народ, поселившийся в густых лесах дальней оконечности тогдашней ойкумены - хоть и в благодатном краю, но страшно далеко от существовавших уже не одну тысячу лет очагов цивилизаций - что этот незаметный среди десятков других народ ждет великая участь. Наши предки оказались упорны и удачливы. Куда делись скифы, сарматы, хазары? Были времена, когда они подавали куда больше надежд. Где обры, половцы, печенеги, берендеи? (Последние почему-то особенно сильно не любили русичей.) История всегда была безумно жестокой; милосердие к малым, слабым и проигравшим - изобретение новейшее и еще не вполне привившееся.

В жизни нашей страны не было периода, который давал бы нам повод краснеть и тушеваться. Даже в годы ордынского ига русские ушкуйники не раз громили земли Орды. Наши предки, двигаясь посолонь, дошли до Тихого океана, завоевав беспримерные пространства не столько оружием, сколько плугом, и их сага еще не написана. Страшный ХХ век был в нашей стране свидетелем не только временной победы коммунизма, но и поразительного сопротивления ему, и оно (включая власовское движение) еще дождется своего летописца.

Да и на сам коммунистический период нашей истории можно взглянуть по-новому. Соблазн марксистской социальной утопии смутил в начале века столь многих в мире, что эксперимент с утопией стал неотвратим. Какая-то страна неминуемо должна была привить себе этот штамм, поставить на себе этот опыт43. Поставить, как станет очевидно впоследствии, ради братьев по роду человеческому. Этот жребий выпал нашей родине. Ее жертвы оказали исключительную услугу другим народам. Нынешняя система социальной защиты на Западе - во многом благодаря этим жертвам. Зрелище реального коммунизма заставило задуматься тамошних лидеров. Они сочли за лучшее не играть с огнем и ускорить принятие социальных законов.

Мы не должны ждать от мира явной благодарности, он признает эту нашу заслугу нескоро. А прежде, чем признает, нам будут внушать, что социальное реформаторство возникло и развивалось на Западе задолго до нашей трагедии, и мы тут не при чем. Зная правду, мы не станем спорить. Что же до воздаяния за жертву, оно, увидите, придет к нам с неожиданной стороны и в нечаянный час. Одно чудо уже случилось - мы мирно освобождены от коммунизма. Мирный крах этого монолита - одно из величайших чудес мировой истории, и уж конечно самое верное свидетельство Божьей милости к нашей родине.

 

3.3. ДУХ НАЦИИ И МРАЧНЫЕ ПЕСНИ О ВАЖНОМ

Удивительно, но отечественные СМИ делают все, чтобы эта Божья милость не была осознана нашим народом как милость. На наших глазах они строят новый миф, превосходящий своей мерзостью все рассмотренные выше - миф о бедствии, якобы постигшем Россию с крушением коммунизма. То, что в апокалиптических оценках заинтересованы коммунисты, объяснения не требует. Мотивацию же демократических СМИ при нынешнем раскладе сил в стране поймет разве что психоаналитик.

Роль печати и эфира у нас сегодня воистину парадоксальна. Они - главные стражи наших свобод и демократических достижений. И они же - мощный дестабилизирующий фактор. Можно гордиться тем, что нигде на просторах бывшего СССР не появилось таких зорких и зубастых средств массовой информации, как в России. Не будь их, духи гнилых коммунистических болот, возможно, уже утянули бы нас в какую-нибудь новую историческую трясину. Однако лихая безоглядность наших СМИ, их любовь к мрачным прогнозам и подстрекательским заголовкам, их похоронный настрой вперемешку с шутовской развязностью, их незнакомство с заповедью "не навреди" также вполне способны торпедировать наше будущее.

Мини-эсхатологию, которую наши СМИ то ли от затмения разума, то ли от инфантилизма почти полтора десятилетия внедряют в наше сознание, хорошо обрисовал председатель Российского Социал-демократического союза Василий Липицкий: "Сложился повторяемый из года в год стереотип. По весне мы слышим: "Вот вернется осенью народ с огородов и дач - тогда и грянет буря!" Зимой нас подбадривают: "Вот иссякнут к весне запасы, собранные на дачах и огородах, - тут-то народ и поднимется!", "К лету промышленность окончательно встанет!""

Горько признавать, но наша журналистика повинна в нескольких тягчайших грехах. Первый из них состоит в том, что за последние годы она полностью разрушила мировосприятие среднего нормального человека, постоянно внушая ему мысль, что он существует в обстановке нескончаемой катастрофы, что Россия переживает перманентную трагедию, что каждую сферу нашего бытия постиг провал и крах. Эту установку наших СМИ Иван Толстой (Радио "Свобода") грубо, но метко определяет как дерьмоцентризм, а пишущий эти строки - как катастрофизм44 (словцо Ивана Толстого не везде произнесешь и напишешь). Такая установка есть достаточно сложный феномен общественной психологии, но главная причина ее господства проста: в самом организме наших СМИ живет и паразитирует, как солитер, Большой Негативный Миф о России. Множество журналистов и публицистов, пишущих о ее проблемах, капитулировали перед этим мифом еще до того, как взяли в руку перо. Их истошная ирония и грошовый скептицизм, посягающие на сферы, обычно табуированные уже на уровне подсознания, самый их тон по отношению к родной стране - ничто иное, как попытки отвлечь внимание от факта капитуляции.

Совсем неспроста в этой среде зародился новейший миф о том, будто "Россия разгромлена в холодной войне". Так и хочется спросить: с кем вы, мастера культуры? Откуда у вас эта песня? Считать, что Россия потерпела поражение, могут только люди, прочно связывающие себя с коммунизмом. Да, тт. Ленин, Сталин, Троцкий, Дзержинский, Ежов, Берия, Хрущев, Брежнев, Андропов и примкнувший к ним Шепилов, действительно, потерпели поражение. Но не Россия.

Россия в холодной войне, хочу напомнить, вообще не участвовала ни минуты. В этой войне разгромлены коммунизм, несвобода, Политбюро, железный занавес, гонка вооружений, соцсоревнование, соцреализм, Главлит, Агитпроп, "единство партии и народа", "ленинский университет миллионов", номенклатура, "братская помощь" злодейским режимам, борьба с религией, убийственная "мелиорация" земель, поворот северных рек, полная инфантилизация общества, шутовские выборы, кукольный "Верховный совет", "пролетарский интернационализм", спецраспределители, стукачи, кумачи, парткомы, месячники борьбы, ленинские комнаты, пятые пункты, 101-е километры, погранзоны, радиоглушилки, характеристики "от треугольника", "есть мнение", "под мудрым руководством", повальная стандартизация жизни, нечеловеческая тоска (вы не забыли, что буквы СССР означали Страна Смертельной Скуки Ради?), дефициты, "доставание" вещей и продуктов, очереди, "не больше килограмма в одни руки", невозможность видеть мир, разлитая в воздухе фальшь, унижающая демагогия, официозная культура, осторожность в разговорах, тотальное убожество, ежедневная порция стыда, неостановимый идеологический долбёж, шизофреническое двоемыслие, фига в кармане, партсобрания и все прочее, что составляло черный ужас и идиотизм подсоветской жизни. Все это было бесконечно враждебно самой душе и сути России, так что главной победившей стороной в войне, затеянной когда-то коммунистическим СССР, стала как раз Россия.

Согласен с Мариэттой Чудаковой (Грани, №182, 1996), определившей позицию наших демократических СМИ как "социально-комфортную, гиперкритическую, обеспеченную традиционно престижным статусом "властителей дум" и амбициями "четвертой власти"", не сумевшую сочетать "традиционно культивируемый критицизм с социальной ответственностью и рациональным политическим поведением". В свое оправдание, продолжает М.Чудакова, "многие любят повторять, что "ничего не изменилось" [трудно придумать что-либо глупее - А.Г.], - самогипноз помогает им, активно пользуясь свободой слова и печати, обходиться без всяких конструктивных идей". Болезнь на диво упорна. "Обличения и насмешки сыпались на президента и правительство (независимо от состава) все пять лет, приутихнув месяца за 2-3 до летних выборов (когда Зюганов стоял уже на пороге Кремля), с тем, чтобы возобновиться после них"45.

Второй грех наших СМИ, за который им не оправдаться никогда, таков. Сотни тысяч, а может быть и миллионы супружеских пар в России не родили еще одного ребенка не потому, что не могли себе это позволить или не хотели, а потому, что каждый день на них обрушивались пророчества близких катастроф, неминуемых социальных взрывов, русского бунта (совершенно верно, "бессмысленного и беспощадного" - чем хуже наш журналист знает родную словесность, тем тверже он помнит полдюжины основополагающих, на его вкус, цитат, путая только их авторов).

Наши СМИ не пожалели сил, чтобы замедлить хозяйственное развитие страны - в этом их третий великий грех. Они отвадили множество потенциальных инвесторов, бесконечно преувеличивая слухи о тотальной криминализации российской жизни, ненадежности ситуации, неизбежном "откате реформ", близкой смене курса, нестойкости правительства, всеобщей продажности властей всех уровней. Они - будем надеяться, по бескорыстному недомыслию - подыгрывали конкурентам российских предприятий, распугивая клиентуру последних. К примеру, фильм Говорухина о кражах из контейнеров (чего на самом деле в России меньше, чем в среднем по миру) послужил зарубежным морским перевозчикам отличной антирекламой Транссиба, а это, как мне сказали в МПС, стоило нашей казне немалой части тех миллиардов, которые ей приносил контейнерный поток Находка-Европа. Бесконечным враньем о русской мафии, якобы раскинувшей щупальца по всему глобусу, о "грязных деньгах" из России46 они вредят отечественному бизнесу за рубежом, вредят каждому из нас, когда мы посещаем заграницу либо собираемся это сделать.

Наконец, склонность наших СМИ в трудные для страны дни к истерикам представляет уже просто общественную опасность. Так было между 15 и 22 мая 1998, когда "рельсовая война" (напомню, бастующие шахтеры перекрыли Транссиб и Ростовскую железную дорогу) совпала с финансовым кризисом, большой студенческой демонстрацией в Москве и другими достаточно серьезными событиями. К тому же незримо присутствовала еще одна угроза. "Во имя спасения десятков тысяч людей, - рассказал позже министр путей сообщения Н.Аксененко, - я вынужден был бы дать указание двинуть поезда на бастующих. Скопление опасных грузов, чреватых техногенными катастрофами, было близким к беде. Мы бы сделали все, чтобы освободить пути".

Как же ведут себя в эти дни (да и в дальнейшем) наши СМИ? Дм.Юрьев в "Русской мысли" (28.5.98) блестяще описал, как они включали механизмы раскачки общественного сознания и как эта раскачка входила в разрушительный самовозбуждающийся режим. Журналисты как по команде "заговорили о ситуации в России в целом и о перспективах российских финансов в частности... в терминах катастрофы, краха, провала, преддверия гражданской войны", стали рисовать, забыв о чувстве реальности, "чудовищный образ гибнущей нации". В этом занятии они слились в "единый общероссийский экзальтированный хор", вошли в "какой-то мазохистский раж: пусть будет еще хуже - и за это мы возненавидим власть еще больше!" Они подталкивали свою аудиторию к мысли, что "любые действия в отношении этой власти оправданы, любые ее действия по самозащите или хотя бы по защите общественного порядка - недопустимы и аморальны"47. Не забудем, добавлю от себя, и про взвинченную красную Думу.

В мае 1998-го обошлось, но три месяца спустя, в конце августа позорная истерика СМИ еще ближе подвела страну к неуправляемому развитию событий. Все лето они воевали с правительством, которое воевало с кризисом, неустанно дергали финансовый рынок, держателей бумаг, инвесторов и, наконец, честного обывателя нестихающими воплями о скорой девальвации, чем, естественно, подталкивали именно такое развитие событий. Нынче они надеются, что это сойдет за выдающуюся проницательность. Не хочется напоминать, как поступали с паникерами в военное время - слишком уж это грустное воспоминание. К счастью, на дворе все еще мир, так что нашим сеятелям паники и подстрекателям смуты опасаться нечего - до тех пор пока (и если) они этот мир не опрокинут.

 

3.4. СТАРЧЕСКОЕ БРЮЗЖАНИЕ МОЛОДЫХ

Говорят, мы переживаем кризис. Есть соблазн принять это утверждение в качестве медицинского образа - ведь кризис есть перелом болезни к выздоровлению. И соблазн добавить, что коммунистическая короста будет сходить долго, не надо только ее сдирать. И вспомнить, что государства выходят из кризисов с возросшей сопротивляемостью, обновленными и гибкими.

Но куда точнее будет сравнить нашу сегодняшнюю жизнь с капитальным ремонтом дома без отселения жильцов. Никто из занятых этим ремонтом никогда подобных работ не производил - не было прецедентов. Работа трудная и даже опасная, а кроме того надо считаться с гневом тех жильцов, кто предпочли бы и дальше жить в своих ужасных засаленных комнатах, лишь бы не терпеть ужасы ремонта.

Как другие одолевали сложные периоды своей истории? Крайне поучителен опыт США. Говорят, правда, Россию 90-х нельзя сравнивать со Штатами 30-х: там продолжали действовать механизмы свободного рынка, а нам их еще создавать и создавать. Из этого суждения, как обычно, выпала психологическая составляющая. Население США воспринимало кризис как кару, свалившуюся непонятно за что, тогда как в России лишь неловкость власти, не умеющей ничего объяснить обществу, помешала связать трудности нашего Большого Ремонта с платой за устранение тоталитаризма - платой безмерно легкой по сравнению с той, какую уплатили страны, где тоталитаризм был выкорчеван чужеземным штыком. Кстати, в бывших республиках СССР трудности - и куда более тяжкие, чем в России - психологически облегчаются чувством, что это плата за обретенную свободу.

Приходится слышать и такое: 30-е годы в США - дом отдыха по сравнению с сегодняшней Россией. Так ли это? В США поры Великой Депрессии безработица в своем пике охватывала, если считать вместе с иждивенцами, треть населения страны, были километровые очереди перед биржами труда, "голодные марши на Вашингтон, общественные работы, трудовые лагеря, куда еще и не брали вторично. От 1,5 до 4 млн бездомных - оценки расходятся - скитались по стране, строили на городских пустырях "гувервили" (первые 39 месяцев кризиса у руля страны стоял президент Гувер) из фанеры и жести, то в одном, то в другом округе вводилось военное положение. По сводкам Амторга48, не менее миллиона американцев готовы были выехать в СССР при условии обеспечения их там работой (в печати не раз называлась и втрое большая цифра). К власти в США тогда вполне мог придти свой Гитлер - губернатор Луизианы Хьюи Лонг (Huey Long), автор программы "перераспределения благ", демагог с замашками самого крутого диктатора, и, к слову сказать, шел он к этой власти на всех парах, поддерживаемый рабочим классом и фермерами - да не повезло: застрелили за год до выборов, на которых он имел все шансы победить.

Что же переломило кризис в Америке 30-х? Прямые обращения президента США Рузвельта к народу, усилия газет, радио, Голливуда49 и церковных проповедников по поддержке духа нации. Страну буквально спасла тогда установка на положительные ценности, на оптимизм и патриотизм. Позже выявилась поразительная вещь: главным в преодолении кризиса оказался не подъем производства - настоящий подъем (не простой возврат утерянных высот) начался лишь в 1943-м, на тринадцатом году кризиса, благодаря мощным заказам на вооружение, - а перелом настроений в стране, заметный начиная уже с 1935 года. В тот год продолжались банковские крахи, выдалась небывалая засуха, свирепствовали пыльные бури, шло массовое разорение фермеров, безработица только усиливалась, но большинство американского народа уже почувствовало, что вопреки всему оно победило судьбу.

Сегодня, когда у нас ищут национальную идею "на все времена", полезно вспомнить, что куда больше толка от идей, ориентированных на обозримую перспективу. Такой национальной идеей стал в США 30-х лозунг "Keep smiling!" ("Улыбайся!" - подразумеваемый смысл: пусть лучше завидуют, чем жалеют!)

В лозунге наподобие этого нуждается сегодня и Россия. Только до улыбок ли нам будет, покуда мы и дальше обречены слышать и читать нескончаемое старческое брюзжание молодых комментаторов про кризис и катастрофу, если нам продолжат без устали бухтеть, что ничего у нас не выйдет - такая уж у нас история, и география такая, и народишко никуда не годится, если любимцы климактерических женщин и впредь будут твердить про "катастрофу по имени Россия" (подлинные слова, прозвучавшие с телеэкрана 13 декабря 1997). Подобные заявления - большая глупость, чтобы не заподозрить худшее.

Можно пожалеть историков, которые будут изучать российские 90-е годы по массовой печати, по записям телепередач. Наши дни покажутся им каким-то дантовым адом, где не было места нормальным людям. Это все равно, что пытаться составить представление о жизни Европы 50-х по подшивкам тогдашней "Правды" - вы решите, что кроме забастовок, преступности, роста цен и ежечасного обнищания трудящихся там ничего не происходило. Не всякий сильный человек такое выдержит. Слишком доверчивые рискуют душевным здоровьем. Одна тетя, поклонница "Общей газеты", не выдержала и сочинила письмо в любимый орган (а тот, симптоматично, с радостью напечатал): "Родина-уродина! Если бы ты была человеком, я бы дала тебе веревку, чтобы ты скорее повесилась!"

Есть такая милая порода журналистов - идет ли речь о безопасности движения, выгодах подключения к Интернету, зарядке для беременных, открытии охотничьего сезона или выставки цветов, они смело начинают так: "В наши дни всеобщей разрухи, межнациональных конфликтов и полного беспредела, уместно ли говорить о таких пустяках, как беременность (безопасность движения, Интернет и т.д.)?" На ТВ в этом месте положено скорчить особо постную мину, после чего можно переходить к делу. Под занавес нужно снова ввернуть что-либо эдакое - вне всякой связи с обсуждавшимся вопросом. Выбор эдакого невелик. Ну, скажем: "Как заметил еще Петр Первый (Нестор Летописец, игумен Даниил, старец Филофей, Столыпин, Распутин), в России две беды - дураки и дороги". Другой вариант: "Чем заняты россияне? - спросили у Державина (Ломоносова, Суворова, дедушки Крылова, Козьмы Пруткова, Кузьмы Крючкова) - "Воруют"" - ответствовал поэт (герой)". Третий, и едва ли не последний: "Как сказал Чаадаев (Симеон Полоцкий, Феофан Прокопович, Карамзин, Есенин), умом Россию не понять". Впрочем, вот еще один, совсем незаезженный ход: "Потерпев закономерный крах, остается лишь задавать вечные российские вопросы "Кто виноват?" и "Что делать?""

 

3.5. ПУБЛИЦИСТИКА ПЛОХАЯ, СОВСЕМ ПЛОХАЯ И ОПАСНАЯ

Не менее, чем репортажам, сходный настрой присущ публицистике. Е.Тоддес ("В ответ Стивену Коэну", Русская мысль, 30.1.97) дает оценки, приложимые ко многим мастерам этого жанра. Они "идеологически сентиментальны и, пытаясь оценить положение общества в целом, учитывают только бросающиеся в глаза несправедливости... А поскольку этот взгляд заведомо защищен морально, всякий другой объявляется аморальным - и ангажированным аморальной же властью". Это, добавлю от себя, почти всё - увы, увы! - на что оказалась способна "нарциссическая и надрывная интеллигентная оппозиционность, порождающая потоки и ливни инвектив, при полном отсутствии какого-либо созидательного начала... Потоки и ливни хлещут во имя истины, добра, красоты, свободы, равенства, братства, социальной справедливости, народа и др. Имеющаяся налицо демократия - больная и некрасивая - годится лишь на то, чтобы ее бичевать, отнюдь не лечить".

Если бы беда публицистики ограничивалась одним лишь "отсутствием созидательного начала", с этим можно было бы, погоревав, смириться. К несчастью, налицо начало разрушительное, прежде всего для духа аудитории, для ее настроя на преодоление трудностей.

Квазилиберальные инвективы сплошь и рядом неотличимы от большевизанских - и те, и другие источают одинаковый, как удачно выразился кто-то, "агрессивный испуг". Перебирая вырезки, порой лишь по шрифту вижу, где "Завтра", где газета как бы демократическая. А есть газеты, что напоминают вагон для курящих и некурящих сразу. Люди, чьи карьеры подкосило падение советской власти50, лауреаты упраздненных премий, слывшие и не слывшие вольнодумцами академики, бывшие главные редакторы и режиссеры, пьющие и непьющие писатели, многочисленные "политологи" (читай: профессора марксистской философии и научного коммунизма) и другие граждане, чье время ушло по календарным, не говоря об иных, причинам, сыпят статьями и любительскими трактатами с обличением катастройки, антинародной клики, натовского заговора, язв демократии, навязывают (почти уже навязали) мысль, что произошла национальная катастрофа, что мы уже четырнадцатый год сползаем, все никак не сползем, в пропасть, делают злые пророчества, укоряют массы в терпеливости, деланно недоумевая (большого ума люди!), отчего те не бунтуют, пинают режим. Хорош "режим", который дает себя поносить публично; подзабыли вы, что такое режим, дорогие товарищи. У брюзжания против новых времен - вещи старой, как мир - появилось алиби. Брюзги убедили окружающих, что они на самом деле социальные критики.

Неприятный тон присущ не только текстам специально на тему национальной катастрофы. Обращали ли вы внимание, читатель, на обильно разбрасываемые в печати и эфире шпильки - то "всего лишь" безответственные (в силу общего недомыслия), то откровенно злобные, прямо рассчитанные на застревание в нашей подкорке? Статья по поводу вполне конкретной несправедливости, тянущейся еще с советских времен, завершается такой парфянской стрелой: "Такое возможно только в России, нигде больше". Умозаключение в связи с задержкой зарплаты учителям: "Колониальному типу экономики достаточно рабов с тремя классами образования". Из рецензии на английский фильм ужасов: "В России, где жизнь страшнее любого триллера..". Об интересе зрителей к анонимным телеисповедям: "Кому-то приятно осознавать, что есть люди, жизнь которых еще несчастнее, безотраднее и гаже твоей собственной". При упоминании российского гимна на музыку Глинки: "Гимн бессловесный - зачем слова, когда и так всем все ясно?" Известный комментатор растолковывает в эфире высокую политику: "Россия получает по заслугам, то есть по морде".

Тут есть какая-то загадка, и я все время пытаюсь найти на нее ответ. Нормальный человек болеет за свою родину более или менее так же, как за любимую команду - его чувство, другими словами, целостно и инстинктивно. Любой анализ, любая рефлексия на тему родины не могут в нем выйти за пределы этого чувства. Поэтому есть вещи, которые он попросту не может произнести. А если может, значит, дело неладно.

Нельзя исключить, что приведенные высказывания всего лишь приоткрывают глубоко укорененную и совершенно искреннюю нелюбовь их авторов к своей стране. Да и считают ли они ее своей? "В этой стране" - слишком часто мелькает такой оборот. Что-то внутри них мешает им сказать "в нашей". Так и слышишь: "И угораздило меня с моим умом и талантом..." Хотя чаще не заметно ни того, ни другого.

Я не решаюсь предположить, что их цель состоит в том, чтобы воспроизвести сценарий восьмидесятилетней давности единственно ради удовольствия говорить потом: "Мы предупреждали". Не хочется верить и в то, что тайная сверхзадача этих текстов и подтекстов - постоянно и целенаправленно разрушать самоуважение нашего народа, поддерживать состояние всеобщего непреходящего стресса.

Есть, впрочем, почти милосердное объяснение. Отсутствие тормозов и душевная разболтанность у многих журналистов достигли такой степени, что приведенные словосочетания выскакивают у них как бы сами, без злого умысла. Многие наверное даже не поняли бы, о чем шум: "А чё? Все так пишут".

Цинизм редакционного междусобойчика вываливается на аудиторию, вызывая у доверчивых людей чувство потери почвы под ногами. Комментарии событий обращены как бы к "своим". "Свои" хорошо осведомлены, всему знают цену, ради красного словца не пожалеют матери и отца. В этой среде нет счастья выше, чем придумать ловкую хохму и вынести в заголовок, не заботясь о последствиях. Для многих это высший пилотаж журнализма. Критика же воспринимается крайне злобно. Ее, будьте уверены, немедленно (и неискренне) объявят попыткой надеть намордник, отнять "последние крохи" свободы, "найти крайнего" - много разных фраз припасено для такого случая.

В 1997 году, исполнилось 80 лет роковых событий 8-17 марта (23 февраля - 4 марта по старому стилю) 1917 года, ставших началом гибели исторической России и ее невосстановимых ценностей. Хотя "Речь", "Русские Ведомости", "Новое Время", "День" и другие влиятельные газеты той поры были, в теории, либеральными, они сделали буквально все, чтобы эти события стали возможны. В силу какого-то умственного вывиха тогдашние журналисты и редакторы были неспособны это понять. Нарциссизм и слепота псевдолибералов оказались так сильны, что даже в эмиграции, когда впору было уже и прозреть, их все еще возмущали сказанные в начале 1916-го слова премьера И.Л.Горемыкина о печати, которая "черт знает, что себе позволяет" и государственного контролера П.А.Харитонова, добавившего, что правые органы не лучше левых, и стоило бы закрыть те и другие. В разгар войны умеренная газета позволяет себе фельетон, где положение в России сравнивается с положением пассажиров автомобиля, ведомого безумным шофером по узкой дороге над пропастью, когда всякая попытка овладеть рулем кончится общей гибелью. Поэтому сведение счетов с шофером (то есть с императором!) откладывается "до того вожделенного времени, когда минует опасность" (Русские Ведомости, 27.9.1915). Писал это не мелкий щелкопер, а Василий Маклаков, которого другая газета, орган либералов-прогрессистов "Утро России", перед этим выдвинула в министры юстиции некоего альтернативного кабинета (тоже неслабо во время войны!).

Любые свидетельства о событиях того страшного года вызывают сердцебиение - как из-за невозможности задним числом изменить что-либо, так и от сознания, что положение было поправимо. Ведь и во Франции в 1917-м дело шло к местному изданию большевизма (грибница Парижской Коммуны никуда не делась из французской почвы), но в решающий час у страны нашелся спаситель, Жорж Клемансо. Он отдал под суд министров-пораженцев, самыми жестокими мерами предотвратил развал фронта, и - о ужас! - заставил прессу прикусить язык.

Увы, Россия не выдвинула своего Клемансо, и русская печать, как писал без тени раскаяния в своих мемуарах кадет И.В.Гессен, вела "партизанскую войну" с властью, вела "с возрастающим ожесточением до самой революции"51 - войну, последствия которой мы расхлебываем по сей день. Нашим журналистам стоит почаще вспоминать эти слова - "партизанская война".

 

3.6. ГРЯДУТ НОВЫЕ ВРЕМЕНА?

Подавляющее большинство наших соотечественников непозволительно плохо знает свою страну, а то и судит о ней по карикатурам. Черты ее положительного образа, собранные на этих страницах, не извлечены из каких-то неведомых архивов, не открыты в запечатанной доселе библиотеке. Нет, они были и есть как бы общедоступны, оставаясь при этом незаметными. Объяснить это можно только тем, что их трудно вписать в сложившееся в массовом сознании представление о российской истории, тем, что они работают на позитивный образ России. Все, что работает на ее негативный образ, давно и тщательно извлечено, разложено по полкам, размазано по монографиям. Если в европейских странах выигрышная, импозантная, парадная история всегда "in print", а факты щекотливые и неприятные для этих стран надо вылавливать по академическим изданиям52, то у нас почему-то все наоборот.

Но жизнь движется, и пока доверчивый телезритель полагает, что она состоит в России исключительно из стачек и уголовных разборок, случается еще многое другое, в обществе происходят любопытные подвижки. Скажем, СМИ с искренним удивлением отмечают, что сегодня в России регистрируется множество фирм, чье название включает прилагательное "русский" ("русская", "русское"). Подобного не было всего три года назад. Или вот еще одно явление, отмеченное "Известиями" (30.12.97): "Мода на имена в нынешнем году в Новосибирской области резко изменилась. Прежде многие родители давали детям экзотические имена героев зарубежных телесериалов - Марианна, Иден, Круз. А нынче все чаще записывают в свидетельства о рождении Анфис, Егоров, Пахомов". Понятно, что Новосибирская область - не аномалия. То же происходит и в других местах. Интересно, правда?

Любители легкого чтива не могли не заметить, что детективы отечественных авторов на две трети вытеснили с прилавков переводные книги этого жанра. Едва ли замоскворецкие сименоны и чейзы так быстро превзошли своих западных учителей, дело в другом: нашим людям сегодня гораздо интереснее погружаться в родные реалии - пусть даже искусственные, как во всяком детективе. В условиях совковой полу-жизни читателя возбуждали барбадосы, гибралтары и занзибары, теперь он хочет, чтобы действие закручивалось на даче в Комарово и на таджико-афганской границе.

Понятие "страна дураков", выпорхнувшее на пике массовой перестроечной растерянности и многими тогда подхваченное, в массах отброшено и забыто. Все большее число людей начинает раздражать то, что они слышат и читают - не тематика, не суровая правда (если это правда), а тон и отношение. Им надоело слушать гадости о России, невмоготу быть свидетелями того, как об их страну походя вытирают ноги.

Демократические СМИ не вправе упустить поистине исторический шанс. Или грош им цена, или они должны использовать перелом кривой самооценки нашего народа, феномен обращения его интереса к себе самому, и пойти этим настроениям навстречу, вместо того чтобы без единого шанса на победу с ними бороться.

Явление, сумевшее возникнуть наперекор СМИ - не эфемер и не мотылек. Новое настроение общества сегодня пока еще в сфере чувств, а не политики, и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его выразителями прослыли коммунисты, враги свободы. На политический уровень его должны вывести - и поспешить с этим! - правые: либералы, демократы, рыночники. То есть патриоты.

Ведь истинные патриоты - это те, чья деятельность (осознают они это сами или нет) помогает России продолжить путь, с которого она была насильственно сброшена в 1917-м. И наоборот, несмотря на все свои лозунги, не имеют ничего общего с патриотизмом ряженые и безумцы, вновь тянущие страну в историческое болото. Как бы хотелось, чтобы свободная печать и свободный эфир России не мешали первым, подыгрывая вторым. Как бы хотелось увидеть приметы того, что российскую демократию заботит сила духа нации.

 
ОГЛАВЛЕНИЕ
НАЗАД
ВПЕРЕД


dr61gor31.html,  04июл04
НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ
НАВЕРХ