Церковь, Русь, и Рим

Н. Н. Воейков

5. Апофеоз Никона. Крижанич. Время Феодора Алексеевича и царевны Софии


Великая неправда осуждения и ссылки патриарха Никона, совершенная агентом Ватикана в угоду ослепленным ненавистью и жаждой власти олигархам, тяжело отразилась на народе. За исключением непримиримых врагов — старообрядцев, видевших в Никоне антихриста, монашество и простонародье инстинктивно поняли, что пострадал невинный. Это видно из всех исследований о Никоне.

Архидиакон Павел Аллепский, описывая свой приезд в Россию, свидетельствует: "Мы видели во всех воеводах и других вельможах, во всем духовенстве и во всех светских людях московских постоянное выявление молитвы о благоденствии их патриарха, похвалы за его добрые качества, большую благодарность за его щедроты и самое доверчивое упование на его отеческое отношение". Изображение Никона на знаменах Стеньки Разина показывает, что этим разбойник рассчитывал повлиять на народ, любивший патриарха. Во все время пребывания своего в Воскресенском монастыре Никон постоянно принимал преданных ему людей, о чем пишет его иподиакон Шушерин (см. §3), а также Гюббенет. Тот же Шушерин описывает, как после низвержения из сана судьи побоялись взять у Никона мантию и посох "страха ради всенароднаго", а на другой день обманули толпу, что повезут патриарха через Спасские ворота, но во избежание беспорядков повезли через другие.

Разделять суровую ссылку Никона добровольно отправилась целая группа монахов Воскресенского монастыря, откуда многократно братия присылала ему провизию.

Прибыв на место, Никон, отвергнувший богатые дары Алексея Михайловича, принял скудные подношения крестьян и был до слез растроган вниманием толпы, которую грубо разгоняли пристава. Кроме добровольно деливших его ссылку монахов, в Ферапонтовом монастыре пришлось принять до десяти "келейных старцев", пожелавших пожизненно служить Никону в будничном быту.

"Громадная масса народа, — пишет проф. Николаевский, — не посвященная в церковные споры и диалектические тонкости, со своей стороны давно составила и изрекла бесхитростно замечательный отзыв о патриархе Никоне" ("Жизнь патриарха Никона в ссылке и заточении").

В 1668 г. гетман Брюховецкий в своем воззвании казакам объяснил истинную причину заточения Никона злобой бояр, которые "не яко овцы пастыревы были, но его свершили (т.е. свергли), егда не хотя послушными заповеди его быти, чтобы имети милость и любовь к ближним, к братии своей, то есть к убогим и мирским людям".

Во время Астраханского бунта 1670 г. толпа, наложившая руки на митрополита Иосифа, кричала "Он не затруднялся низвергнуть даже своего патриарха Никона!”

Польский посол писал в Варшаву, что большой пожар, случившийся в Москве в 1668 г., народом приписывался тому, что Алексей Михайлович низложил и сослал патриарха и подвергся за это проклятию.

За год до смерти "тишайшего" царя Никону было дано узреть из ссылки исчезновение того самого "Монастырского Приказа", из-за которого начались его столкновения с боярами. Уничтожение (увы! временное) этого антиканонического учреждения произошло вследствие особого решения Собора 1675 г. в Москве, созванного патриархом Иоакимом (1674—1690).

Когда воцарился 14-летний Феодор Алексеевич (1676— 1682), к нему со всех сторон стали посылаться челобитные, прося освобождения ссыльного Никона. Особенно трогательную челобитную царь получил от всей братии Воскресенского монастыря во главе со строителем его, умоляя вернуть им Никона, как некогда царь Феодосии вернул св. Иоанна Златоуста из Коман.

Однако царя окружали старые враги патриарха — Мстиславские, и только в 1681 г. монахи Воскресенского монастыря получили желаемое разрешение. Но было уже поздно. Пока Никона везли на большой лодке ("струге") по Волге, измученный 15-летней ссылкой старец скончался близ Ярославля под стенами Спасского монастыря. Было ему 76 лет.

Тело Никона, одетое в схиму и положенное в дубовый гроб, проследовало от Ярославля до Москвы при огромном стечении плачущего народа. Духовенство всех церквей и обителей выходило навстречу с крестами и иконами и у гроба непрестанно совершали панихиды. В Москве Никона отпевали по патриаршему чину, причем сам царь читал у гроба Апостола; затем совершено было торжественное перенесение останков в Воскресенский монастырь, который так любил покойный. За версту до обители тело было переоблачено в белую греческую одежду, ризу таусанного бархата и архиерейскую мантию с источниками и скрижалями, украшенную золотом и драгоценными камнями; на него надеты были также яшмовая панагия, омофор и клобук.

Проф. Николаевский пишет, что еще при гробе Никона начались чудесные знамения и исцеления, которые вместе с последующими чудесами внесены были в особую книгу. Чудеса эти повлияли на многих раскольников и вызвали их возврат к Церкви.

Константинопольский патриарх Иаков (1679—1682) послал грамоту от 5 мая 1682 ^восстанавливающую Никона в патриаршем сане. В этой грамоте Никон назван: ''Адамант благочестия непоколебимый, Божественных и священных канонов сберегатель преискуснейший, отеческих догмат, повелений и преданий неизреченный ревнитель и заступник достойный".

Гробница Никона в Воскресенском монастыре непрестанно посещалась толпами паломников, служивших панихиды и прибегающих к Никону в своих горестях: специалист по истории XVII в. — Белокуров, написавший "Дела святейшего патриарха Никона", насчитывает 194 чудесных исцелений еще при жизни патриарха. Колосов и проф. Иконников упоминают, со своей стороны, о позднейших чудесах, последнее из которых установлено в 1915 г. ("Приходское чтение", № 14, апрель 1915).

Высшую оценку Никона как патриарха и государственного деятеля дал в своих сочинениях наш знаменитый современник, блаженнейший митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий), первоиерарх и основоположник Русской Зарубежной Церкви, умерший в Югославии в 1936 г., учитель целой плеяды митрополитов и епископов. Митрополит Антоний называет Никона гением и величайшим человеком русской истории. Его личность им описана подробнее, чем всеми предшествующими историками. Воздав должное Никону как неустрашимому ревнителю славы Божьей, святителю бесхитростному, прямолинейному, стороннику просвещения, смиренно отбросившему национальное самолюбие, дабы учиться у греков, митрополит пишет, что нелепое обвинение в унижении царской власти — боярская клевета, а суд над Никоном называет нечестивым; он призывал благословение Божье на трех архиереев, отказавшихся подписать приговор: Лазаря, архиеп. Черниговского; Симона, архиеп. Вологодского и Михаила, еп. Коломенского.

Митрополит Антоний считал Никона величайшим святителем не только поместной — Русской, но и всей Вселенской Церкви, и писал: "Среди великих вселенских святителей Божьих имя святителя Никона блестит, как яркая звезда первой величины на нашем духовном небосклоне". Судя по примерам, приведенным в "Русском Архиве" за 1893 г., выясняется, что главным жизненным правилом Никона в отношении к людям была действенная любовь.

С падением Никона пала и столь глубоко осознанная им идея "симфонии властей", в течение восьми веков направлявшая русскую государственность. В лице Никона ей был нанесен непоправимый удар.

Митрополит Антоний, как и Пальмер, считал, что за его великие дела Церковь должна в будущем сопричислить Никона с именами свв. Петра, Алексия, Ионы и Филиппа. "Придет время, — пишет он, — когда св. патриарх будет изображен не со смиренным молением кающегося грешника, а с тропарем, прославляющим его высокие доблести и подвиги, подъятые во славу Божью".

Митрополит Антоний не ограничился писаниями во славу Никона. Будучи горячим сторонником восстановления в России патриаршества, неканонично упраздненного Петром I как реакционная мера против никогда не существовавшего у нас ни "папизма", ни "папоцезаризма", митрополит Антоний, ратуя за патриаршество, преимущественно руководился идеями Никона. Начиная со своих речей в Предсоборном Присутствии 1906 г. и до самого Собора 1917 г., он живо воскресил память безвинно осужденного патриарха перед русскими епископами. Под его водительством члены Собора совершали паломничества к гробнице Никона в Воскресенском монастыре и молились о благополучном завершении своего исторического дела.

Закончив наше печальное повествование о подрыве церковного авторитета царем при участии Лигарида, следует сказать несколько слов о другом латинском деятеле в Москве, вернувшись снова к царствованию Алексея Михайловича.

За три года до приезда в Москву пресловутого митрополита Газского в 1659 г. "Конгрегация Пропаганды" папы Александра VII (1 655—1667) делегировала туда же Юрия Крижанича под личиной православного ученого1.

Хорват, воспитанник той же римской Коллегии св. Афанасия, что и Лигарид, Крижанич, будучи в сане каноника Римской церкви, получил задание войти в высшие круги русского общества, дабы приобрести в них влияние на увлекающуюся Западом элиту. Крижанич, как и Лигарид, быстро втерся к Алексею Михайловичу. Играя роль ученого "сербянина",жертвы "поганых" турок и ловко скрывая свою веру, он стал доказывать царю, что все угнетаемые славяне видят в нем единственного государя, могущего их освободить и объединить. Царь — естественный вождь и отец всех славянских народов — обязан готовиться к прославлению славянства.

Помимо турок, Крижанич считал немцев злейшими врагами славян, а следовательно, и России. Он заявил царю о своем желании составить в России "центр славянства", историю славян, дабы в ней опровергнуть все немецкие выдумки, а также сочинить славянскую грамматику и словарь. Целью себе он ставил "обнаружение хитрости и обольщения, которыми чужие народы обманывают нас — славян".

Обольщенный им, царь немедленно определил Крижаничу жалование, и он устроился в Москве весьма удобно в качестве как бы придворного ученого. "Юрий Сербянин" написал ряд сочинений, проповедуя разные реформы московского быта, указывая на отсталость народа, которую он умышленно утрировал, а также возбуждая ненависть против немцев.

В этом заключалось его первое задание — отдалить русское общество от конкурирующего с латинством протестантизма, каковой исповедовали многочисленные немцы-специалисты, заселявшие тогда Московскую Слободу. Книга его "Политические думы" — далеко не литературный образец. Написана она частично по-латыни, частично по-хорватски, с примесью русских слов (Крижанич, между прочим, считается автором слова "чужебесие"). Сочинение это, поносящее немцев, стало настольной книгой Алексея Михайловича. Будь при нем Никон, вряд ли бы он одобрил этот выбор!

Следующим заданием тайного агента было всячески очернить в глазах русского общества греков. Тут он позволил себе перейти всякую границу приличии, представляя их в своих писаниях наряду с евреями и цыганами!

Крижанич не только обвинял греков в невежестве, но и в "схизме"! Кроме того, он не пропускал случая поглумиться над делегатами несчастных Восточных патриархов, приезжавших за милостыней в Москву.

Наконец, совершенно разнахалившийся, воображая себя пророком "невежественных" русских, Крижанич стал критиковать все сочинения, в которых находились осуждения латинской церкви, например "Житие преп. Сергия". Он вздумал утверждать, будто поражения русских войск против Польши были вызваны тем, что "русские грешнее поляков", что "Православие разрушает в Церкви монархию, установленную Христом, как лучшее правление, а вместо этого вводит в Церковь многих вселенских первосвященников" и т.д. Таковые же перлы преподносились Юрием "Сербяниным" в его другом знаменитом сочинении: "Русское государство второй половины XVII века".

Такое бесстыдство вынудило, наконец, царя сослать Крижанича в Тобольск, где он подружился с протопопом Аввакумом. Вернувшись из ссылки при царе Феодоре, он сумел благополучно выехать к себе на родину в 1677 г., внеся, все же, известную смуту в мозги некоторых "передовых" людей.

При Феодоре Алексеевиче был разработан проект церковной академии. Содействовал этому вернувшийся с Востока монах Тимофей, тронувший царя рассказами о бедствиях Греческой Церкви и об упадке в ней пастырского образования, столь нужного. В Москве была открыта в 1682 г. сперва школа с типографией для 30 учеников под начальством Тимофея, с участием двух греков.

Затем царь даровал грамоту на устройство в Заиконоспасском монастыре академии для преподавания в ней наук духовных и гражданских.

На содержание академии были назначены монастыри: Заиконоспасский, Иоанна Богослова в Переяславле Рязанском, Андреевский на Москве-реке и Данилов (там же). Кроме того, царь дал от себя Вышегородскую дворцовую волость и 10 пустошей в разных местах.

Вот выдержки из устава академии: "Блюститель и учителя должны быть благоговейные и от благочестивых родителей рожденные и воспитанные в православной восточной вере российского и греческого народа; но из греков могут быть допущены только те, которые принесут от Вселенских патриархов достойное свидетельство о крепком утверждении своем в Восточной вере; кроме того, они и в России будут крепко в вере свидетельствованы, чтобы кто-нибудь из них не сделал того же, что некогда сделал еретик Исидор, Российский митрополит. Новообращенные из римской веры, так же из лютеранской, кальвинской и др. ересей не допускаются в блюстители училища, потому что они привыкли злохитростным образом ереси свои мало-помалу в учеников вкладывать. Приедут из Литвы, Малороссии и других стран ученые люди и станут искать места блюстительского или учительского, выставляя свое благочестие, то словам их не верить без свидетельства достойных благочестивых людей и не ставить их в блюстители и учители, если бы даже кто из них и на письме правду веры нашей Восточной утверждал, а неправды римлян, лютеран и кальвин обличал и укорял — потому что прелестники сначала притворяются совершенно благочестивыми и по благочестию ревнителями крепкими, а потом мало-помалу развратные слова всевают и непорочную целость веры нашей терзать начинают. Блюстители и учителя должны целовать крест, что будут крепко и нерушимо содержать православную веру, охранять и защищать ее от всяких других вер и ересей".

По проекту царя Феодора, Московская Академия должна была стать крепостью Православия для защиты чистоты учения от посягательств иноверного Запада.

Открытая в 1686 г. академия, куда перевели учеников типографского училища, насчитывала первоначально 233 учащихся.

Официальное введение изучения в России латыни вызвало различные толки.

Проф. Ключевский замечает, что писали тогда следующее: "Прослышав о принятии этого учения в Москве, лукавые иезуиты подкрадутся со своими неудобопознаваемыми силлогизмами и душегубительными аргументами".

Многие опасались, как бы с Великой Россией не повторилось то же, что и с малой (Ключевский. Лекция 55, с. 398).

Влияние группы олигархов, столь пагубно отразившееся на внешней и внутренней политике царя Алексея Михайловича, не ослабилось и при Феодоре, несмотря на распри Мстиславских с Нарышкиными.

В 1679 г. последние дела, которыми еще ведали губные старосты и ямские приказчики, были переданы воеводам, правившим по собственному произволу. Бюрократия все усиливалась.

Победив Никона, олигархи решительно повели атаку против самодержавия. Царю был ими предложен проект учреждения по областям наместников из высших боярских родов. Эти наместники должны были поделить Россию на отдельные части, причем назначались бы они пожизненно ("навечно"), нося титулы: казанского, астраханского и др.

К счастью, в момент, когда Феодор Алексеевич уже подписывал соответствующий приказ, к нему явился патриарх Иоаким, выразивший царю опасение, "как бы по прошествии нескольких лет, обогатясь и пренебрегши московских царей самодержавством, они не отступили и единовластия не разорили" (С.Соловьев. "История России", т. XIII, с. 880-881). Феодор приказа не подписал.

Подобные явления постоянно расшатывали механизм управления и близилась радикальная ломка Петра I.

Вопрос о преобразовании войска, наконец, позволил царю уничтожить пресловутое "местничество", столь мешавшее на войне и отмены которого добился было временно патриарх Никон. На заседании боярской Думы в 1682 г. было сделано соответствующее объявление и все разрядные списки были сожжены. Феодор Алексеевич велел записать для потомства знатные фамилии в особые родословные книги.

При Софии (1682-1689) следует отметить появление в Москве иезуитов, впервые после Самозванца.

В 1687 г. к Софии приехали два польских иезуита с рекомендательным письмом от императора. Они представились ей как опытные педагоги, наслышанные о культурной деятельности царевны, приобщившей Россию к западной цивилизации и т.д. Блеснув перед очарованной Софией своей ученостью, отцы с помощью киевского ученого Сильвестра Медведева и кн. В.В.Голицына доказали ей необходимость устроить в Москве образцовое училище на западный манер. Вместо того, чтобы ответить, что царь Феодор уже позаботился об этом, учредив академию, София согласилась и разрешила иезуитам купить дом в Немецкой Слободе, где открылось их училище для детей! Более того, царевна и Голицын обещали им свое содействие для соединения Церквей. Заметим, что монах Сильвестр Медведев стал серьезно готовиться к патриаршеству, чтобы вслед за тем завершить унию с Римом! Раскрытие заговора Шакловитого в августе 1689 г., к счастью, помешало этим замыслам. София была заключена в монастырь, Голицын сослан, Медведев наказан, а иезуитов по требованию патриарха изгнали.

Однако иезуиты успели заразить своим влиянием кое-кого в Москве, даже из простонародья. Так появилась у нас опасная ересь "хлебопоклонников", считавших, что евхаристическое пресуществление происходит без призывания Св. Духа на Дары (как положено в Православной Церкви), а как у латинян, при произнесении слов: "Сие есть Тело Мое" и "Сие есть Кровь Моя". Во главе "хлебопоклонников" оказались киевские ученые монахи Симеон Полоцкий, а после его смерти вышеупомянутый Медведев, писавшие в пользу этой ереси.

После падения Софии — их главной покровительницы, еретики были торжественно осуждены на Соборе 1690 г., созванном патриархом Иоакимом. Медведев был лишен сана, но покаялся перед патриархом. Книги его были сожжены, а еретики прокляты как "папежники". Многие сочинения западнорусских ученых были запрещены как "имеющие единоумие с папой и западным костелом". Главными противниками латинствующих были Епифаний Славенецкий, ученик его монах Евфимий и преподаватели академии греки братья Лихуды, написавшие в защиту православного обычая книгу "Остень".

Запомним, что с тех пор положено было в русских церквах звонить к "Достойно", дабы указывать верующим на момент пресу ществлен ия.

В 1697 г. вскрылся в Москве еще один тайный разлагатель Православия — диакон Петр Артемьев. Отправившись учиться за границу, он в Венеции попал под влияние иезуитов и принял латинство. Вернувшись в Москву, он стал диаконом Петропавловской церкви. Священник этой церкви многократно жаловался на него престарелому патриарху Адриану (1690-1700) зато, что он восхвалял открыто латинскую веру, "Отче наш" читал по-латыни, говел у иезуитов, а когда тех изгнали из Москвы, — сильно горевал, всячески бранил и поносил Православную Церковь и ее традиции. Только в июне 1698 г. созванный патриархом Собор постановил расстричь Петра и сослать в Важский монастырь к Холмогорскому архиепископу Афанасию, где он все же продолжал свои интриги. Настолько предки наши были терпеливы и умеренны в наказаниях!!!

Тем временем, несчастное православное население Западного Края продолжало нести свой тяжелый крест. Гедеон, еп. Луцкий, в миру кн. Святополк-Четвертинский, был известен в своей епархии как твердый защитник Православия и противник унии. В 1683 г., после ряда неудачных попыток его переубедить, король пригрозил, что заточит его в Мариинбургскую крепость (где умертвили в прошлом веке экзарха Никифора). Гедеон принужден был бежать к казакам в Батурин. В 1685 г. он был избран Киевским митрополитом и посвящен в Москве патриархом Иоакимом. В Киеве он много потрудился над восстановлением православных святынь, поруганных во время униатского владычества.

При нем патриарх Константинопольский официально разрешил Московскому принять древний Киев в свою юрисдикцию. Поводом был "вечный мир", как назвали русско-польский договор апреля 1686 г., прекративший долголетнюю войну за Малороссию.

Разумеется, "вечность" осталась лишь на бумаге. Польский король обязался не принуждать своих православных подданных к принятию унии и оставить неприкосновенными их епархии: Галицко-Львовскую, Перемышльскую, Луцкую и Могилевскую (Белорусскую). Кроме того, Россия получила официальное право заступничества за православных перед польским правительством. Это было поручено русским посланникам (резидентам) в Польше. Однако на практике выходило по-иному. Во Львове сидел униат епископ Иосиф Шумлянский, скрывавший свое латинство с 1681 по 1700 год! В Луцке — брат его, униат Афанасий, а в Перемышле — униат Иннокентий Винницкий. Следовательно, единственной православной кафедрой была Могилевская. Преисполненные ненависти к "схизматикам", эти три униатских архиерея поклялись папе сломить, наконец, "греческую веру" в своих епархиях.

Пользуясь поддержкой вероломного польского правительства, униаты затребовали у православных все церковные имения, принадлежавшие Киевской митрополии, где водворились иезуиты и их ставленники.

Отметим исчезновение единственного законного органа самозащиты, которым еще могли иногда пользоваться гонимые православные. На Варшавском сейме 1676 г. король Ян Собесский добился уничтожения древних привилегий церковных братств, превратившихся, таким образом, в группировки, враждебные польскому правительству и как таковые подлежавшие всемерным преследованиям. Не лучше обстояло дело и в соседних православных епархиях.

В 1688 г. Семиградское княжество с венгерскими провинциями подпало под власть Австрии и кардинал Коллонич в апреле 1690 г. дал Мукачевскую кафедру, которую занимал еп. Мефодий Раковецкий, взятому из Рима Иосифу де Камиллис, родом из Хиоса, титулярному епископу Севастийскому (in partibis infidelium), воспитанному в Риме. Епископ Мефодий, ставши униатом, сделался игуменом Мукачевского монастыря. Иосиф ловкостью и обманом перевел в унию более 300 приходов, требуя лишь формального признания главенства папы. Но недовольство росло в народе и он покинул Мукачево и стал жить в доминиканском монастыре в г. Унгваре.

Вернувшись к Польше, приведем несколько характерных нарушений обещаний, данных России королем.

В 1692 г. во Львове некий Попара жаловался на следующее: "Когда Россия заключила с Польшей вечный мир, в Москве разрешено было распространять латинскую веру, а в Польше католики усилили гонение на Православие, чего не было при Михаиле Феодоровиче. Больше 700 церквей были насильно обращены в униатские и теперь последнюю епархию — Львовскую — принуждают к унии. Нас православных здесь поляки не в чем не слушают и за скотов считают. Нынче призвал меня к себе епископ Иосиф Шумлянский и говорил, что прислан королевский указ о присоединении к унии. Я один и без братства сказал епископу, чтобы он объявил королю нашу русскую раду: никогда мы добровольно в унии быть не захотим. По милости Божьей, у нас вера добрая и никогда мы о вере королевскому величеству не докучали; изволил бы король оборонять нас от татар, а не от веры.

Я в преклонной старости и кончину свою вижу при дверях, так объявляю для христианской веры саму истину, что Львовская епархия в благочестии не устоит, если не в этом году, так все же скоро будет в унии, потому что Шумлянский на епископство водворен силой, обороной и желанием нынешнего короля, когда тот был еще гетманом и при поставлении обещался непременно приступить к унии; а Перемышльского епископа ставил он — Шумлянский — при том же обещании, и прошлого года Перемышльский епископ унию принял. И Шумлянский втайне униат, а явно не присягает, потому что братство еще крепко стоит.

А вся эта слабость сделалась от того, что позволено быть католикам в Москве2: все государство иезуиты вызнали, описали все города и обычаи; и трое французов были недавно в Москве для того же.

У папы, цезаря, королей французского и польского положено: если война с турками и у цезаря с французами прекратится, то всем сообща войной и всякими вымыслами ввести в Московское государство католическую веру; многие иезуиты, которые в Москве были, предложили к тому способы, и многие охотники собираются о том радеть и присягают, что это дело могут в Московском государстве свершить в краткое время. Нам — православным —от этого великая опасность. Верно знаю, что поляки, через иезуитов, папу, цезаря и француза уговорили вводить в Москву католическую веру".

Могилевское духовенство известило русского резидента — стольника Бориса Михайлова, что польские паны-комиссары, приехав из Вильны в Могилев, разорили, по настоянию иезуитов, церковь святых Петра и Павла в Езере и отдали на грабеж близ живущим татарам! Оставшись без церкви, народ стал клониться к унии.

Епископ Перемышльский Иннокентий Винницкий (униат) жестоко гнал Православие: по его велению шляхта напала на церковь Св. Троицы в Коморне, осаждала молящихся в течение трех часов, затем, ворвавшись в храм и не найдя священника, била верующих, затем церковь запечатала и отдала униатам.

В 1693 г. воевода Полоцкий — Красинский — отдал униатам церковь Покрова Богородицы; в Каменце кн. Раздивилл — церковь Рождества Богородицы.

В 1690 г. русскому резиденту Волкову православные жаловались на следующее: в Варшаве коронный канцлер оправдал отступника — Владимирского епископа, на которого жаловалась паства за то, что он хотел обратить в унию две церкви, построенные Владимирским братством. Решение канцлера гласило: "Хотя прежде эти церкви в унии и не были, так теперь будут". Король подтвердил этот суд!

Униат Перемышльский епископ Малаховский захватил пять церквей, священнические дворы и разграбил имения, причем некоторых священников избили.

С конца XVII в. в иезуитских школах Львова русских учеников стали принуждать к унии и к присяге, а те, кто хотели учиться дальше (философии и богословию), должны были непременно принять унию.

Обо всем этом русские резиденты извещали Москву, но, к сожалению, политическое положение не позволяло вступиться за Православие, что означало бы новую войну с Польшей в то время, как Украина подвергалась крымским набегам. Так 40.000 татар напали на Украину в начале 1693 г. вместе с "сепаратистом" Петриком, тщетно желавшим отделить Малороссию от России. Кроме того, Петр I был чересчур занят шведскими делами. Как отмечает Соловьев, "огромное большинство в Малороссии крепко стояло за единство с Землей Русской, т.е. за союз с Москвой во имя Православия" (С.Соловьев. "История России", т. XIV, с. 1128-1133).


  1. Это притворство доказано в ряде исторических сочинений, изданных латинянами, например в книге HI A van Zon ''Autour de Knzanic" Paris, 1934.
  2. Отголосок разрешения, данного Софией иезуитам обосноваться в Москве.